Джордж Мартин. "...Лишь за одно вчера"




Кит был нашей культурой, или, вернее, теми крохами, что от нее остались. Он был нашим поэтом, нашим бардом, его голос и его гитара были нашими мостиками в прошлое. Правда, иногда Кит возвращался в прошлое, но никто особо не обращал на это внимания, пока не появился Уинтерс.
Кит был нашей памятью. А еще он был моим другом.
Каждый вечер после ужина, он нам играл. За общим домом была небольшая полянка, а на полянке - камень, на котором он любил сидеть. Когда наступали сумерки, он приходил туда с гитарой и садился лицом к западу. Обязательно к западу - на востоке когда-то были города. Правда, они были очень далеко, но Кит все равно не любил туда смотреть. По правде говоря, никто не любил туда смотреть.
Приходили на эти концерты не все, но слушателей всегда было порядком, не меньше трех четвертей нашей общины. Мы располагались кружком, сидя и лежа по одному, по два прямо на траве. Кит, наша живая стереосистема в джинсах и кожанке, поглаживал бородку - видно было, что его все это слегка забавляло, - и потом начинал играть.
Играл он великолепно. В старые времена, до Взрыва, он уже сделал себе имя. Четыре года тому назад он приехал в общину - отдохнуть, проведать старых друзей, оторваться на лето от крысиных гонок, которые почему-то называются музыкальной жизнью. Но он, конечно, собирался вернуться в этот свой мир.
А потом был Взрыв. И Киту пришлось остаться у нас. Возвращаться было просто некуда. Города на востоке превратились в могильники и населяли их только мертвые и умирающие, оплавленные башни стояли, как надгробия, и светились по ночам. А вокруг - крысы, четвероногие и двуногие.
В песнях Кита эти города оживали. Все его напевы были про старые времена, все были полны сладкой горечи утраченных мечтаний и одиночества, и пел он их с тоской и любовью. Иногда Кит пел, что его просили, но чаще держался своего репертуара: там были в основном народные песни, народный рок, гораздо меньше чистого рока и несколько мелодий из разных постановок. Больше всего он любил Лайтфута, Кристоферсона и Вуди Гатри. Изредка играл что-нибудь свое, написанное до Взрыва. Но очень редко.
Правда, были две вещи, которые он исполнял каждый вечер. Начинал он с песни "Этот ветер зовут Мария", а заканчивал "Я и Бобби Мак-Ги". Кое-кому этот ритуал поднадоел, но никто никогда не высказывал недовольства и не возражал. Похоже, Кит считал, что эти песни как нельзя лучше соответствуют нашему положению, и никому не хотелось с ним спорить.
До тех пор, пока не появился Уинтерс. А случилось это как-то вечером, поздней осенью четвертого года после Взрыва.
Его звали Роберт, но никто не называл его по имени, только по фамилии, хотя все остальные обходились без фамилий. В тот вечер, когда он приехал на джипе с двумя другими парнями, он представился как лейтенант Роберт Уинтерс. Только вот армии его больше не было, и ему самому нужны были помощь и убежище.
Первая наша встреча была довольно напряженной. Помню, я порядком испугался, когда услышал шум мотора. Я стоял и ждал, вытирая ладони о джинсы. Раньше у нас уже появлялись разные гости и ничего хорошего от новой встречи ожидать не приходилось.
Я стоял один. В те дни я был вроде лидера, если это можно назвать лидерством. Мы все решали голосованием, и никто никому не давал приказаний. Так что я не был босом, а просто, скажем так, представителем встречающей стороны. Остальные разбежались, и правильно сделали. Любимым занятием наших последних гостей было бить мужчин и насиловать женщин На них была черная с золотом форма, а называли они себя Сыновьями Взрыва. В общем, обычная крысиная стая, только со звучным названием. Мы их тоже называли "сынами", только сукиными, а Взрыв тут ни при чем.
Уинтерс оказался не таким. Форма на нем была обыкновенная, армейская. Правда, это ничего не доказывало, некоторые армейские части хуже крысиных стай. В первый год после Взрыва именно наша родная армия прошлась по этим местам, выжигая города и убивая всех, кто попадался под руку.
Не думаю, что Уинтерс принимал в этом участие, хотя я так и не собрался с духом и не спросил его напрямую. Очень уж он был приличный малый. Крупный блондин, прямодушный, примерно нашего возраста. А двое его "солдат" были просто перепуганные пацаны, моложе многих из нас. Им крепко досталось в жизни, и теперь они хотели остаться с нами. Уинтерс твердил, что хочет нам помочь все восстановить.
Конечно, все проголосовали за то, чтобы принять их. Мы вообще никому не отказывали, кроме самых отъявленных негодяев. В первый год мы приняли к себе с полдюжины городских и потом возились с ними, пока они не умерли от радиации.
Но в конце концов Уинтерс повлиял на нас так, как мы и предположить не могли. Возможно, мы изменились к лучшему - кто знает? Он привез с собой книги и кое-какие припасы. Кроме того, у него было оружие и пара парней, умевших с ним обращаться. Многие ребята пришли в общину, лишь бы не иметь дела с оружием и с военной формой, давно, еще до Взрыва. Так что Пит и Чокнутый Гарри занялись охотой; и потом, они защищали нас от крыс, которые время от времени появлялись в нашей местности. В общем, они у нас были за полицию и за армию.
А Уинтерс стал нашим лидером.
Я и сейчас не понимаю толком, как это произошло. Но это произошло, тут уж никуда не денешься. Начал он с того, что подкидывал всякие предложения, потом руководил их обсуждением, а кончил отдачей приказаний. Никто особенно не возражал. С самого Взрыва мы как-то дрейфовали по течению, а Уинтерс указал нам направление. У него были всякие грандиозные идеи. Пока я был предводителем, или как это лучше назвать, я в основном думал, как бы нам прожить с вечера до утра и с утра до вечера. А Уинтерс, он хотел все восстанавливать. Он говорил, что надо построить электростанцию, надо отыскать побольше людей, уцелевших после Взрыва, надо собрать их в одной деревне или поселении, и прочее такое. Насчет планирования он был большой мастак. У него были грандиозные мечты - что делать завтра, что послезавтра, - и он заражал людей надеждой.
Вообще-то мне бы не хотелось, чтобы из моих слов сложилось неверное впечатление. Он вовсе не был занюханным тираном. Да, он был наш лидер, но в то же время он был одним из нас, таким же, как все. Ну, не совсем таким же, но разница была не столь уж велика, а со временем он стал нашим хорошим другом. К тому же он старался не выделяться, даже волосы не стриг и бороду отпустил.
Вот только Киту он никогда не нравился.
Уинтерс пришел на нашу концертную площадку только спустя неделю после того, как у нас появился. И даже когда пришел, то сначала встал поодаль, засунув руки в карманы. Мы все, как обычно, разлеглись на траве - кто подпевал, а кто просто слушал. В тот вечер было довольно прохладно, и мы развели небольшой костер.
Уинтерс прослушал песни три, не привлекая к себе внимания, а потом, в перерыве, подошел поближе к костру.
- А по заявкам можно? - спросил он, неловко улыбаясь.
Я тогда еще не очень хорошо знал Уинтерса, но я знал Кита и поэтому почувствовал себя не совсем уютно.
Но Кит только лениво перебирал струны да пялился на военную форму Уинтерса и его коротко стриженные волосы.
- Это зависит от заявки, - сказал он наконец. - Если ты хочешь, чтобы я сыграл "Балладу зеленых беретов", так этого не будет.
По лицу Уинтерса скользнула тень.
- Да, я убивал людей, - сказал он. - Но это не значит, что я этим горжусь. И я вовсе не собирался просить спеть "Балладу".
Кит подумал, посмотрел на свою гитару, потом, видно, решил, что все в порядке, кивнул, поднял глаза и улыбнулся.
- Ладно, - сказал он. - Что тебе сыграть?
- Знаешь вот эту, "Улетаю на истребителе"?
Кит улыбнулся еще шире.
- Знаю. Джон Денвер написал. Ладно, сыграю. Только это грустная песня. Нет больше истребителей, лейтенант, слыхал? Точно говорю. Подумай на досуге, почему так случилось.
Он снова улыбнулся и заиграл. Когда Кит хотел, последнее слово всегда оставалось за ним. С гитарой особо не поспоришь.


За полями к западу от нашего общего дома, примерно на расстоянии мили, между лесистыми холмами протекал небольшой ручей. Летом и осенью он обычно пересыхал, но все равно там было очень здорово. По ночам там царила тишина, ни людей, ни людского шума. В хорошую погоду Кит относил туда свой спальник и устраивался на ночь под деревом - один.
Вот отсюда он и отправлялся в свои путешествия...
В ту ночь, когда песни были спеты и все пошли спать, я нашел его в этом местечке. Он сидел, прислонившись к своему любимому дереву, бил комаров и задумчиво смотрел на русло ручья. Я сел рядом.
- А-а, это ты, Гэри, - сказал он, не поднимая глаз.
- Что, худо. Кит?
- Худо, Гэри, - сказал он, уставившись в землю и теребя упавший лист. Я внимательно вгляделся в его лицо. Оно ничего не выражало, только губы были сжаты да глаза слегка ввалились.
Я давно знал Кита, и знал, что сейчас мне ничего не следует говорить. Я просто молча сидел рядом с ним, устроившись на куче недавно облетевших листьев. Через некоторое время он заговорил. Так всегда бывало.
- Хорошо бы, если б тут была вода, - вдруг сказал он, кивнув в сторону ручья. - Когда я был маленький, я жил у реки. Только улицу перейти. Ну да, конечно, это была грязная речушка в грязном городишке, и в воде была масса дерьма, но все равно это была вода. Иногда по вечерам я шел через улицу в парк, садился на скамейку и часами смотрел на воду. Матушка страшно на меня злилась. - Он тихонько рассмеялся. - Знаешь, она была красивая, та река. Даже нефтяные пятна, и те были красивые. И потом, она помогала мне думать. Мне этого ужасно не хватает. Воды, я имею в виду. Мне всегда лучше думается, когда я смотрю на воду. Странно, правда?
- Да нет, ничего странного.
Он по-прежнему не смотрел на меня. Глаза его были" прикованы к сухому руслу, где сейчас текла только тьма. Руки его рвали на части лист, медленно и методично.
- Ничего этого теперь нет, - сказал он, помолчав. - Наш городок был слишком близко от Нью-Йорка. Вода теперь, наверно, светится, если она вообще там осталась. Это должно быть красиво, только возвращаться туда нельзя. Теперь все так. Стоит мне что-то вспомнить, как оказывается, что ничего этого больше нет. И никуда я не смогу вернуться. Никогда. Не к чему возвращаться. Разве что вот... с помощью этого. - Он кивнул на то, что лежало на земле между нами. Кончив рвать один лист, он принялся за второй.
Я пошарил там, куда он показал. Как я и ожидал, там оказалась коробка из-под сигар. Я взял ее обеими руками и откинул большими пальцами крышку. Внутри был шприц и десяток пакетиков с порошком. При свете звезд порошок казался белым, но днем он отливал бледно-голубым. Я глянул на пакетики и вздохнул.
- Не так уж много осталось, - сказал я.
Кит кивнул, но так и не поднял на меня глаз.
- Думаю, через месяц все кончится. - Голос у него был совсем усталый. - Останутся только песни да воспоминания.
- У тебя и сейчас только песни да воспоминания, - сказал я, защелкнул крышку и отдал ему коробку. - Хронин ведь не машина времени, Кит, Это всего лишь галлюциноген, который действует на память.
Он рассмеялся.
- Об этом много спорили, еще в те времена. Все эксперты говорили, что хронин - всего лишь лекарство для памяти. Но они его никогда не принимали. Да и ты тоже, Гэри. А я знаю, что говорю. Я путешествовал во времени Это не просто память, это гораздо больше. Понимаешь, Гэри, с его помощью действительно возвращаешься в прошлое. Снова живешь там, куда тебя заносит. Изменить там ничего нельзя, но все равно кажется, что все это взаправду.
От откинул листок, обнял колени, положил на них голову и глянул на меня.
- Попробуй как-нибудь, Гэри. Право, стоит. Только подбери нужную дозу - и сразу окажешься в прошлом. Стоящее дело, уверяю.
Я покачал головой.
- А ты дал бы мне дозу?
- Нет, - сказал он с улыбкой, все так же глядя на меня. - Это я нашел хронин. Он мой. И я не могу делиться. Осталось слишком мало. Извини, Гэри. Не потому, что я что-то имею против тебя лично. Просто бывают ситуации.
- Да уж, - сказал я. - Бывают. Да мне и не надо этого.
- Я знаю.
Минут десять мы молчали, потом я спросил:
- Уинтерс тебя не достает?
- Да нет, не очень. Он вроде ничего. Просто... на нем эта форма. Если бы не эти сволочи в военной форме и то, что они натворили, я бы смог вернуться. К своей речке, к своим песням.
- К своей Санди, - сказал я.
Он криво улыбнулся.
- Да, и к Санди. Я б уж никогда не опаздывал на свидания. Даже без хронина.
Что на это ответить? Я не стал ничего говорить. Посидев молча. Кит отодвинулся от дерева и лег на спину. Ночь была ясная. Сквозь ветви виднелись звезды.
- Иногда вот здесь, по ночам, я все забываю, - тихо сказал он, скорее для себя, чем обращаясь ко мне. - Небо такое же, как до Взрыва. Звездам все равно, что вчера, что сегодня. Если не смотреть на восток, можно притвориться, что ничего не было.
Я покачал головой.
- Это игра, Кит. Все это было. Этого не забудешь, и ты сам это знаешь. И назад уже не вернешь. И это ты знаешь.
- Нет, Гэри, ты не прав. Я действительно возвращаюсь в прошлое На самом деле.
- Ты возвращаешься в мир мечты. Кит. А он мертв, этот мир. Так нельзя. Рано или поздно тебе придется начать жить здесь, в реальном мире.
По-прежнему глядя в небо, Кит мягко улыбнулся.
- Нет, Гэри, ты ничего не понял. Прошлое, оно такое же реальное, как и настоящее. А когда настоящее темно и пусто, а будущее и того хуже, самое разумное - жить в прошлом.
Я хотел ему возразить, но он не стал меня слушать.
- В городе, когда я был мальчишкой, я никогда не видел столько звезд, - сказал он, весь уйдя в свои воспоминания. - Когда я в первый раз попал за город, меня потрясло, сколько лишних звезд понавтыкали в небо. - Он тихонько рассмеялся. - Знаешь, когда это было? Шесть лет назад, когда я только кончил школу. Или вчера. Так что выбирай. И оба раза со мной была Санди.
Он замолчал. Какое-то время я смотрел на него, потом встал, отряхнул одежду. Говорить с ним было бесполезно. Переубедить его я не мог. Самое грустное, что я и себя не мог убедить. Может, он был и прав. Может, он правильно все решил - для себя.
- Ты когда-нибудь был в горах? - вдруг спросил он и быстро взглянул на меня, но ответа дожидаться не стал. - Знаешь, я вспоминаю одну ночь в горах, в Пенсильвании. У меня был старенький джип-развалюха, и мы так просто ездили, болтались по диким местам. И вдруг мы попали в туман, густой-густой, серый, такой, и он все накатывал волнами. Было таинственно и страшновато. Санди обожала все такое, да и я тоже, в общем. Но ехать было невозможно. Так что я свернул на обочину, мы взяли пару одеял и отошли чуть в сторону... Но было еще светло. И вот мы лежали рядышком на одеялах, обнимались и разговаривали. Про нас, про мои песни, про этот славный туман, про поездку, про пьесы, в которых она играла, про все такое. И мы все время целовались и смеялись, хотя я не помню, чтобы мы о чем-нибудь смешном говорили. Потом, наверно, через час, мы разделись и любили друг друга на этих одеялах, медленно и нежно, посреди этого глупого тумана.
Кит лежал, опираясь на локоть, и все смотрел на меня. Голос его звучал потерянно; чувствовалось, как ему одиноко и больно.
- Она была очень красивая, Гэри. Правда. Только она не любила, когда я ей это говорил. Наверно, не верила. Ей нравилось, когда я называл ее хорошенькой. Но она была не просто хорошенькая, она была красивая. Вся такая теплая, мягкая, золотистая; волосы у нее были светло-рыжие, а глаза то зеленые, то серые, по настроению. В тот вечер, по-моему, были серые. В тон туману.
Он улыбнулся, откинулся назад и снова стал смотреть на звезды.
- С этим туманом вышла забавная вещь, - сказал Кит. Сказал очень медленно. - Когда у нас все кончилось, и мы опять просто лежали рядом, он уже исчез. А в небе было полно звезд. Они сияли, как сегодня. Звезды высыпали из-за нас. Понимаешь, эти дурацкие звезды высыпали специально, чтобы за нами подглядывать. Я так и сказал Санди, и мы посмеялись, и я прижал ее к себе, такую теплую. Она так и заснула у меня на плече, а я лежал, смотрел на звезды и пробовал сочинить ей песню.
- Кит... - начал было я.
- Гэри, - сказал он. - Сегодня я снова вернусь туда. В туман, к звездам и к своей Санди.
- А-а, дьявол, - сказал я. - Прекрати, Кит. Ты же садишься на иглу!
Кит снова сел и стал расстегивать рукав.
- А тебе не приходило в голову, что я пристрастился вовсе не к хронину, а к чему-то другому? - Тут он широко улыбнулся, как дерзкий, нетерпеливый мальчишка, и потянулся за коробкой. - Оставь меня, - сказал он.
Путешествие удалось на славу. На следующий день Кит был в отличном настроении, все время улыбался, и это тепло согревало всех нас. Так продолжалось неделю. Работа казалась легче обычного, и делали мы ее быстрее, а вечерние концерты проходили веселее, чем когда бы то ни было. Мы много смеялись: впервые за долгое время у нас появилась какая-то надежда.
Правда, в этом была заслуга не только Кита. Уинтерс уже вовсю выступал со своими "предложениями", и в общине начались всякие изменения. Во-первых, они с Питом горячо принялись строить еще один дом - небольшую хижину рядом с общим домом. У Пита завязалось что-то серьезное с одной из наших девушек, и ему не терпелось иметь местечко, где бы можно было уединиться. Но Уинтерс рассматривал это строительство как первый шаг к задуманной им деревне.
Это был далеко не единственный его проект. У него в джипе оказалась масса карт, и каждый вечер он тащил кого-нибудь в сторонку и перебирал эти карты при свече, задавая всякие вопросы. Он все хотел знать - какие места мы уже обыскали в надежде найти уцелевших людей, в каких городках можно было раздобыть припасы, где предпочитали бродить крысиные стаи, и все такое прочее. Когда его спрашивали, зачем это ему, он отвечал, что планирует "поисковые экспедиции", так он это называл.
В общине были детишки, правда, немного, и Уинтерс сказал, что надо организовать для них настоящую школу. И еще он считал, что нам надо построить генератор и вырабатывать электроэнергию. По медицинской части у нас только и было, что порядочный запас всяких лекарств; Уинтерс полагал, что одному из нас следует бросить работу в поле и начать учиться, чтобы стать деревенским доктором. Я же говорил, идей у него было предостаточно, и многие из них вполне толковые; ясное дело, над деталями предстояло еще думать и думать.
Тем временем Уинтерс тоже стал завсегдатаем вечерних концертов. Пока Кит был в хорошем настроении, никаких проблем тут не возникало, даже как-то веселее стало.
Когда Уинтерс пришел во второй раз, Кит довольно язвительно глянул на него и заиграл "Вьетнамский Рэг", а мы все стали подпевать. За этим последовал "Солдат-универсал". Между куплетами он улыбался Уинтерсу эдакой вызывающей улыбкой.
Но Уинтерс, должен сказать, держался неплохо. Поначалу он немного ерзал, видно было, что ему немного не по себе, но потом он, как говорится, проникся духом этой песни и стал улыбаться, а когда Кит закончил, он встал.
- Ну, если вы хотите, чтобы в общине был свой в доску реакционер, делать нечего, я согласен, - сказал он. - Дай-ка мне гитару, - попросил он, протягивая руку.
Кит взглянул на него с любопытством, но отдал гитару охотно. Уинтерс взял инструмент, неуверенно перебрал струны, а потом запел, точнее завопил "Оки из Мускоги". Он играл так, словно пальцы у него были деревянные, а пел и того хуже, но это не имело никакого значения.
Уинтерс не пропел и трех тактов, как Кит рассмеялся, а за ним и все мы. Уинтерс с мрачным и решительным видом дотянул до самого конца, хотя знал не все слова и местами нес отсебятину. На бис он исполнил гимн морских пехотинцев, не обращая внимания на шиканье и крики.
Когда он закончил. Пит громко захлопал. Уинтерс поклонился, улыбнулся и торжественно вернул гитару Киту.
Кита, конечно, не так-то легко было перешибить. Он кивнул Уинтерсу, взял гитару и тут же исполнил "Завтра нам всем конец".
Уинтерс ответил "Кадиллаком на пособие", точнее, попытался ответить. Оказалось, что он почти не знает слов, так что в конце концов он бросил эту песню и перешел на "Поднять якоря".
Так оно и шло весь вечер: эти двое соревновались, а все сидели и ржали. Правда, мы не только хохотали: Уинтерсу все время приходилось помогать, потому что он ни одной песни не знал целиком. Кит, разумеется, обходился без нас.
Этот вечер как-то особо запомнился. Единственное, чем он был похож на все остальные концерты Кита, это начало и конец: начал он с "Этот ветер зовут Мария", а закончил "Я и Бобби Мак-Ги".
Но на следующий день Кит выглядел немного подавленным. Они с Уинтерсом по-прежнему поддразнивали друг друга, но в основном все прошло, как раньше. А еще через день Кит исполнял только то, что и всегда, за исключением пары вещей по просьбе Уинтерса, да и те спел слабо, без души.
Вряд ли Уинтерс понимал, что происходит. Но я-то знал, да и остальные тоже. Все это уже было, и не раз. Кит снова уходил в депрессию. Отсвет последнего путешествия угасал. Накатывало одиночество, тоска, беспокойство. Он снова не мог без своей Санди.
Когда на него вот так находило, боль становилась почти видимой. А если ты ее не видел, то слышал в его песнях: она пульсировала в каждой ноте.
Уинтерс тоже это слышал. Тут уж надо быть совсем глухим, чтобы не слышать. Только не думаю, чтобы он понимал, что же он такое слышит, и уж во всяком случае он не понимал Кита. Он просто слышал боль и муку, и ему было не по себе.
Но Уинтерс был Уинтерс, и потому он решил не сидеть сложа руки, а действовать. И он пошел к Киту поговорить.
Я при этом присутствовал. Было часов одиннадцать; мы с Китом вернулись с поля, чтобы передохнуть. Я сидел на срубе колодца с кружкой воды в руке, а Кит стоял рядом с отрешенным видом. Видно было, что скоро он снова отправится в свое путешествие. Он был очень подавлен и почти не слушал меня: мысли его витали где-то далеко.
Вот так мы с ним и толковали, когда к нам подошел Уинтерс в своей гимнастерке, с улыбкой от уха до уха. Новый дом строился быстро, так что у него были все причины радоваться; к тому же они с Чокнутым Гарри уже спланировали первую из своих "поисковых экспедиций".
- Привет, парни, - сказал он, подходя к нам. Он поискал взглядом кружку, и я отдал ему свою. Напившись, он вернул мне кружку, а потом повернулся к Киту.
- Мне нравится, как ты поешь, - сказал он. - Да и всем, похоже, нравится. У тебя здорово получается. - Тут он ухмыльнулся. - Хоть ты и анархист чертов.
- Спасибо, - кивнул Кит. Ему было не до трепа.
- Правда, меня кое-что беспокоит, - продолжал Уинтерс. - Я вот и подумал, может обсудить это дело с тобой, кое-что посоветовать. Не возражаешь?
Кит погладил бороду и стал слушать внимательнее.
- Ладно. Вперед, полковник.
- Я насчет твоих песен. Я вот заметил, что они у тебя в основном... ну, тоскливые, что ли. Конечно, это все отличные песни, но от них тоска берет, понимаешь? Особенно теперь, после Взрыва. Ты слишком много поешь про старые времена, про то, что мы потеряли. От этого люди духом падают. Если мы хотим что-нибудь восстановить, нам нужно поменьше думать о прошлом.
Кит молча смотрел на него, потом привалился к срубу.
- Ты шутишь, наверное, - сказал он.
- Нет, я вполне серьезно. Несколько бодрых песен нам совсем не помешали бы. Если хорошо постараться, то жизнь снова станет прекрасной и обретет смысл. Вот об этом и расскажи в своей музыке. Думай о том, что у нас осталось. Нам нужны надежда и мужество. Дай их нам.
Но Кит на это не клюнул. Он погладил бороду, улыбнулся, потом покачал головой.
- Нет, лейтенант. Не пойдет. Такого со мной не бывает. Я не пою всякую пропаганду, даже с самыми благими намерениями. Я пою, что чувствую. - Судя по голосу, он был озадачен. - Бодрые песни, говоришь. Нет... не пойдет. У меня это просто не получится. Мне бы хотелось в это верить, но я не могу, понимаешь? А если я сам не верю, как я могу заставить верить других? По мне, так жизнь здесь довольно бессмысленная, и вряд ли она будет лучше. А пока я так чувствую, я и петь буду только так. Понял?
- Не все так безнадежно, - нахмурился Уинтерс. - И даже если безнадежно, опускать руки нельзя, потому что иначе нам конец.
Кит посмотрел на Уинтерса, на меня, потом в колодец. Он снова покачал головой и выпрямился.
- Нет, - сказал он мягко и грустно. И зашагал в поле, оставив нас у колодца.
Уинтерс посмотрел ему в след, потом повернулся ко мне. Я протянул ему кружку, но он качнул головой.
- А ты что думаешь, Гэри? Прав я или нет?
Я подумал над вопросом, подумал о том, кто его задал. Уинтерс был очень взволнован и искренне обеспокоен. Судя по белесой щетине на подбородке, он изо всех сил старался быть во всем похожим на нас. Я решил довериться ему кое в чем.
- Да, - сказал я. - Я понимаю, о чем ты. Только не все так просто. Песни Кита - не просто песни. Они для него сама жизнь.
Я немного поколебался, потом продолжил.
- Видишь ли, Взрыв был адом для всех, тут я нового тебе ничего не открою. Но все мы, в этой общине, мы ведь сами выбрали эту жизнь, мы ушли из городов еще до Взрыва, ушли от всего, что стоит за этим чудовищем-городом. Конечно, мы грустим по старым временам. Мы потеряли дорогих людей, вещи, которые мы ценили, и много такого, что делало жизнь радостной. От этой постоянной борьбы за существование, от постоянного страха перед крысиными стаями радости мало. И все равно, многое из того, что для нас ценно, так и осталось здесь, с нами, в общине, и никаких особых перемен не произошло. У нас есть земля, деревья, сама община, ее люди. Ну и некая свобода. Ни загрязнений, ни конкуренции, ни ненависти. Нам нравится вспоминать прошлое и то хорошее, что было в городах, и поэтому нам нравится слушать Кита. Но и в настоящем есть что-то стоящее. А вот у Кита все не так. Он ведь не выбирал такую жизнь, он здесь оказался всего лишь в гостях. Все его мечты связаны с городом, с поэзией, музыкой, с людьми и с людским шумом и суетой. И вот он потерял этот мир. Ничего из того, что он делал или хотел сделать, уже нет. И потом... у него была девушка, Сандра, он звал ее Санди. Они жили с Китом два года, вместе путешествовали, все делали вместе. Они расстались только на лето - ей надо было вернуться в колледж. А потом они снова были бы вместе. Понимаешь?
Уинтерс все понял.
- А потом был Взрыв?
- А потом был Взрыв. Кит оказался здесь, у черта на куличках. Санди была в Нью-Йорке. Так он ее и потерял. Я думаю, если бы Санди была с ним здесь, он бы как-то пережил все остальное. В том мире, что он потерял, они всегда были вместе, и она была самой важной частью этого мира. Будь она здесь, они бы рядом шли по этому новому миру, нашли бы в нем новую красоту и пели бы новые песни. Но ее здесь нет, так что... - Я пожал плечами.
- Я понимаю, - произнес Уинтерс значительно. - Но ведь прошло уже четыре года. Я тоже много потерял. Жену, например. Но я же пережил это. Рано или поздно траур надо снимать.
- Верно, - сказал я. - Это все верно - для меня и для тебя. Я в общем не так уж много потерял, а ты... ты вот думаешь, что все еще наладится. Кит так не думает. Может, в прошлом у него было слишком хорошо - или он чересчур романтичен. А может, он любил крепче, чем довелось любить нам. Я знаю только, что все его мечты о будущем - чтобы оно было, как прошлое. У меня это не так. Мне просто не пришлось повстречаться с таким вот счастьем. А Кит его испытал или думает, что испытал. Какая разница. Он хочет его вернуть.
Я выпил еще воды и встал.
- Надо идти работать, - быстро сказал я, не давая Уинтерсу продолжить разговор. Но когда я возвращался в поле, то призадумался.
Конечно, я не сказал Уинтерсу одну вещь, одну очень важную вещь: про хронин. Может быть, если бы кто-нибудь сумел заставить Кита вести ту же жизнь, что и все, он бы выкарабкался из своей депрессии. Как все мы выкарабкались. Но у Кита был выбор. Кит мог летать в прошлое. У Кита все еще была его Санди, и ему не надо было начинать все с нуля. Это многое объясняет, подумал я. Может, стоило сказать об этом Уинтерсу. Может быть.


В тот вечер Уинтерс не пришел на концерт. На следующее утро он и Чокнутый Гарри отправлялись на запад, на поиски, и теперь где-то возились, загружая джип и планируя маршрут.
Киту до них не было никакого дела. Он сидел на камне, грелся у тлеющей кучи осенних листьев, заглушая завывания задувшего перед заходом солнца холодного ветра. Играл он с напором, а пел грустно. А когда погас костер и публика разошлась, взял свою гитару, коробку из-под сигар и направился к ручью.
Я пошел за ним. На этот раз ночь была темная, облачная. В воздухе пахло дождем. Дул пронизывающий ветер. Нет, свист его не напоминал крики умирающих, но он носился между деревьями, тряс сучья и поднимал в воздух листья. Шум ветра был какой-то... беспокойный.
Когда я подошел к ручью. Кит уже засучивал рукав, но я остановил его, прежде чем он вытащил иглу.
- Слышь, Кит, - сказал я и положил руку ему на плечо. - Не торопись. Давай сначала поговорим, а?
Он посмотрел на мою руку, на шприц, потом неохотно кивнул.
- Ладно, Гэри, - сказал он. - Только быстро. Я тороплюсь. Я уже неделю не видел Санди.
Я убрал руку с плеча Кита и сел.
- Знаю.
- Я пытался растянуть это дело. У меня всего-то на месяц, но я думал, если отлетать раз в неделю, можно протянуть подольше. - Он улыбнулся. - Но это очень трудно.
- Знаю, - снова сказал я. - Но тебе было бы легче, если бы ты не думал о ней столько.
Он кивнул, положил коробку и, поеживаясь от ветра, поплотнее запахнул куртку.
- Да, я слишком много о ней думаю, - согласился он. Потом улыбнулся и добавил: - Такие люди опасны.
- В основном для себя. - Я посмотрел на него, съежившегося в темноте от холода, и спросил: - Кит, что ты будешь делать, когда хронин кончится?
- Если б я знал...
- Зато я знаю. Ты забудешь, вот и все. Твоя машина времени поломается, и тебе придется жить в настоящем. Найдешь кого-нибудь другого и начнешь снова. Но тебе было бы легче, если бы ты начал уже сейчас. Спрячь на время хронин. Борись с ним.
- И пой бодрые песни, так? - насмешливо спросил он.
- Вот этого, может, и не стоит. Я вовсе не прошу тебя стереть прошлое или притвориться, что его не было. Но попробуй найти что-нибудь в настоящем. Ты же знаешь сам, не все так пусто и бессмысленно, как ты говоришь. Жизнь не бывает вот такой черно-белой. Уинтерс отчасти прав - кое-что стоящее еще осталось. Ты об этом забываешь.
- Правда? И что же я забываю?
Я запнулся. Он загонял меня в угол.
- Ну... ты вот все еще поешь с удовольствием. Это ж так, и ты это знаешь. Может, есть еще что-то. Ты же когда-то сочинял свои вещи, и тоже получал от этого удовольствие. Почему бы тебе не поработать над новыми песнями? Ты же ничего не написал с самого Взрыва. Или почти ничего.
Кит подобрал пригоршню листьев и стал по одному кидать их на ветер.
- Думал я об этом. Ты и представить себе не можешь, сколько я об этом думал, Гэри. И пробовал Но ничего не выходит. Ничего. - Голос у него смягчился. - В старое время все было по-другому. Ты знаешь, почему. Каждый раз, когда я пел, Санди сидела среди публики. А когда я выдавал что-нибудь новое, свое, я видел, как она расцветала. Стоило ей улыбнуться как-то по-особому, и я был уверен, что сочинил что-то очень приличное. Она гордилась мной и моими песнями. - Он потряс головой. - Теперь ничего этого нет, Гэри. Ну, напишу я песню, ну спою... и что? Кому до этого есть дело? Тебе? Ну да, может, ты да еще несколько человек, вы ко мне подойдете, скажете: "Слушай, Кит, ты гений". Но это все не то. Мои песни - это было очень важно для Санди, как для меня было важно то, что она делала на сцене. А теперь до моих песен никому нет дела. Я говорю себе, что это неважно, что сочинительство доставляет удовольствие само по себе, даже если оно никому не нравится. Я все время повторяю это себе. Но от того, что говоришь "сахар", во рту слаще не становится.
Иногда мне кажется, что я должен был сказать в тот момент ему: "Кит, твои песни для меня - самое важное в мире". Но ведь это было не так, черт бы его побрал. Кит был моим другом, и я не мог ему врать, даже во спасение. К тому же он бы мне и не поверил. У Кита было чутье на неправду. В общем, я запутался.
- Кит, если бы ты попробовал, может, и нашел бы кого-нибудь вроде нее. У нас в общине есть девушки, очень славные, не хуже Санди, только ты их держишь на расстоянии, а зря. Ты бы мог кого-нибудь найти.
Кит холодно на меня посмотрел - ветер, и тот был теплее этого взгляда.
- Мне не надо "кого-нибудь", Гэри, - сказал он, поднял коробку, открыл ее и показал мне иглу. - У меня есть Санди.


В ту неделю Кит дважды отправлялся в прошлое, и оба раза он уходил с поляны торопливо, как в лихорадке. Раньше он еще сидел около часа вместе с нами, а потом незаметно отчаливал к ручью. Но теперь он приносил коробку из-под сигар с собой и убегал чуть ли не раньше, чем замрут последние звуки "Я и Бобби Мак-Ги".
Все, конечно, помалкивали. Все знали, что Кит путешествует, все знали, что хронин у него кончается. Мы все понимали, и все ему прощали. Понимали все, кроме Пита, бывшего капрала в роте Уинтерса. Мы ему ничего не объяснили - ни ему, ни Уинпотерсу, ни Чокнутому Гарри. Но однажды вечером, когда Кит пел, я заметил, как Пит с любопытством смотрит на коробку из-под сигар у ног Кита. Он что-то сказал Жанне, девчонке, с которой спал, а она ответила. Я так понял, что она ему все растолковала.
И я оказался прав. И еще как прав.
Уинтерс и Чокнутый вернулись ровно через неделю, и вернулись не одни. С ними приехали трое подростков, парнишка и две девочки, которых они нашли где-то на западе в компании крыс. "В компании" - это конечно эвфемизм. Они были рабами этих мерзавцев, а Уинтерс с Чокнутым освободили их.
Я не стал спрашивать, что стало с крысами. И так можно было догадаться.
В тот вечер, да и на следующий день, в общине царило оживление. Ребятишки немного нас побаивались; пришлось как следует постараться, чтобы успокоить их. Уинтерс решил, что им нужно собственное жилье, и они с Питом начали строить планы насчет еще одной хижины. А первую они уже заканчивали.
Впоследствии выяснилось, что Уинтерс и Пит беседовали не только про строительство. Мне бы надо было самому об этом догадаться, когда я несколько раз подмечал, как Уинтерс с любопытством поглядывает на Кита.
Но я не догадался. Так уж получилось. Как и все, я был слишком занят новенькими: надо было узнать их получше, дать им пообвыкнуться и успокоиться. Все это было совсем не просто.
Вот и получилось, что прошло четыре дня после возвращения Уинтерса, а я так ничего и не заподозрил. На четвертый день, вечером, я был на поляне, слушал, как поет Кит. Он только что закончил "Этот ветер зовут Мария" и собирался начать вторую песню, как в круг неожиданно вошла целая группа. Впереди шел Уинтерс, а за ним Чокнутый Гарри с тремя новенькими. Были там и Пит, в обнимку с Жанной, и еще несколько человек - они все пришли из общего дома вслед за Уинтерсом.
Кит, наверно, подумал, что они хотят послушать, и начал играть, но Уинтерс его остановил.
- Подожди, Кит, - сказал он. - Нам сейчас надо разобраться с одним делом, пока мы тут все вместе. Поговорить надо.
Пальцы Кита замерли, музыка оборвалась. Только шумел ветер да потрескивали в огне листья. Все смотрели на Уинтерса.
- Надо поговорить про путешествия в прошлое, - сказал Уинтерс.
Кит положил гитару и глянул на коробку из-под сигар, лежавшую возле камня, где он всегда сидел.
- Говори, - сказал он.
Уинтерс огляделся, внимательно всматриваясь в бесстрастные, лица, как будто взвешивал все перед тем, как заговорить. Я тоже обвел глазами круг.
- Мне сказали, что в общине есть запас хроника, - начал Уинтерс, - и что ты путешествуешь. Это так?
Когда Кит нервничал, он всегда начинал теребить свою бороду.
- Так, - сказал он.
- И больше этот хронин никак не использовался? - спросил Уинтерс. Его сторонники стояли за ним, словно фаланга.
Я поднялся. Спорить, сидя на земле, было как-то неловко.
- Кит первый нашел хронин, - сказал я. - Мы осматривали городскую больницу, после того как там побывала армейская часть. Лекарств там оставалось всего ничего. Они сейчас лежат на складах общины, на тот случай, если понадобятся. А Киту нужен был хронин, и мы его ему отдали. Нам он ни к чему.
Уинтерс кивнул.
- Понятно, - веско произнес он. - Я вовсе не критикую то ваше решение. Просто вы тогда не сообразили, что хронин можно использовать не только для путешествий. - Он остановился на минуту, потом продолжил, обводя всех нас взглядом. - Хронин - очень мощный препарат. Это важный ресурс, а в нашем положении нам позарез нужны любые ресурсы. А то, что делает Кит, - преступная трата препарата. Он вовсе не для этого предназначен.
Тут Уинтерс сделал ошибку. Лекции насчет злоупотребления наркотиками тут на "ура" не пройдут. Видно было, как люди начинают закипать.
Рик, высокий худой парень с вандейковской бородкой, не пропускавший ни одного концерта, ответил Уинтерсу, не поднимаясь с земли.
- Мура собачья, - сказал он. - Хронин, он для того, чтобы летать во времени, полковник. Им и пользуются, чтобы тащиться.
- Верно, - сказал еще кто-то. - И мы его отдали Киту. Я вот не хочу летать, а он хочет. И что тут плохого?
Но Уинтерс быстро подавил враждебность.
- Ничего плохого не было бы, - сказал он, - будь у нас неограниченный запас хронина. Но его нет. Ведь так, Кит?
- Да, - спокойно сказал Кит. - Совсем немного осталось.
В глазах Уинтерса, смотревшего на Кита, отражался огонь костра, и трудно было разобрать их выражение. Но голос его звучал тяжело.
- Кит, я знаю, что для тебя значат эти путешествия. И мне очень не хочется делать тебе больно. Но этот хронин нужен нам. Всем нам.
- Для чего? - Это уже спросил я. Мне и самому хотелось, чтобы Кит отказался от хронина, но отбирать его - это уж дудки. Не позволю. - Зачем нам нужен хронин?
- Хронин - это не машина времени, - сказал Уинтерс. - Это лекарство для памяти. А есть множество вещей, которые мы обязаны вспомнить. - Он снова оглядел сидящих. - Кто-нибудь из вас работал в больнице? Санитаром, скажем? Ладно, потом выясним. Наверняка кто-то работал, группа-то большая. И они кое-что видели. Где-то там, под коркой, у них лежат знания, те самые, что нам нужны. Готов поспорить, некоторые из вас занимались на разных курсах и выучили там массу полезных вещей. Но много ли вы помните? А с помощью хронина можно вспомнить все. Может, кто-нибудь когда-то учился делать стрелы. Или среди нас есть кожевник. Может оказаться человек, знающий, как построить генератор. И врач может быть!
Уинтерс сделал паузу, чтобы до всех дошло. Люди заерзали, заговорили что-то неразборчивое. Потом Уинтерс продолжил:
- Если бы нашли библиотеку, мы бы не стали жечь книги, чтобы согреться, даже если бы было очень холодно. Но сейчас мы поступаем именно так, позволяя Киту путешествовать. А ведь мы - библиотека, все мы, кто тут ни есть, у нас целые тома в голове. И прочесть эти книги можно только с помощью хронина. Его надо использовать. Пусть он поможет нам вспомнить то, что нам нужно. Его надо хранить как сокровище, надо тщательно планировать каждую попытку что-то вспомнить, и надо принять все меры, абсолютно все, чтобы не пропало ни грамма даром.
Он замолчал. Наступила долгая, долгая пауза; Киту она точно показалась бесконечной. Потом снова высказался Рик.
- Об этом я не подумал, - неохотно проговорил он. - Может, тут и вправду что-то есть. У меня вот отец был доктор, глядишь, что-нибудь из этого и выйдет.
Потом заговорил еще кто-то, и еще; потом множество людей, чуть не хором, стали вспоминать всякие вещи, которые могли оказаться ценными или просто полезными. Уинтерс напал на золотую жилу.
Но он не улыбался. Он смотрел на меня, а я все прятал глаза. Он был в чем-то прав, и это было ужасно. Я не мог признать его правоту, не мог взглянуть на него и кивнуть: согласен, мол. Кит был моим другом, и я не мог его предать.
Из всех, кто был там, в круге, я один мог ему помочь, но в голове у меня не было ни единой полезной мысли.
Наконец Уинтерс отвел взгляд. Он посмотрел на камень, где сидел Кит, глядя на свою сигарную коробку.
Гвалт продолжался минут пять, но потом прекратился сам собой. Говоруны, посмотрев на Кита, вспоминали, о чем собственно идет речь, и неловко замолкали. Когда наступила полная тишина. Кит встал и огляделся - как человек, очнувшийся от кошмара.
- Нет, - сказал он. В голосе его звучала боль, он отказывался верить своим ушам, его глаза метались с одного лица на другое. - Нельзя так. Я же не... не трачу хронин впустую. Вы все это знаете. Я навещаю Санди; это вовсе не пустая трата. Мне нужна Санди, а ее нет. Мне надо летать в прошлое. А других средств у меня нет. Это моя машина времени. - Он тряхнул головой.
Тут наступила моя очередь.
- Кит прав, - сказал я так властно, как только мог. - Тут еще надо разобраться, что такое трата, и какая трата напрасная. Если уж на то пошло, нет ничего напраснее, чем посылать людей в прошлое, чтобы они там еще раз поспали на лекциях в колледже.
Все рассмеялись. Еще несколько голосов меня поддержали.
- Гэри дело говорит, - выкрикнул кто-то. - Киту нужна Санди, а нам нужен Кит. Чего проще. Я за то, чтобы хронин остался у Кита.
- Не пойдет, - возразил чей-то голос. - Мне его тоже жалко, но какого черта, сколько наших померло в последние годы только из-за того, что мы лечили их, как коновалы? Помните Дуга, пару лет тому назад? Тут без хроника можно вспомнить. Лопнул аппендикс, и он умер. Мы сами его зарезали, когда пытались вытащить эту гадость. Если есть шанс, хоть минимальный, предотвратить такую дурацкую смерть, я за то, чтобы воспользоваться им.
- А какая гарантия, что хоть что-нибудь выйдет? - возразил первый голос. - Ведь надо вспомнить то, что нужно. А то вспомнишь что-то, а толку чуть.
- Херня все это. Надо пробовать, вот и все...
- Я думаю, мы в долгу перед Китом...
- А я думаю, Кит в долгу перед нами...
Все вдруг снова заспорили, поднялась ругань, а мы с Китом и Уинтерс стояли и слушали. Все это тянулось довольно долго, доводы с обеих сторон повторялись без конца, пока не заговорил Пит. Он вышел из-за спины Уинтерса, все еще в обнимку со своей Жанной.
- Хватит с меня. Наслушался, - сказал он. - Не о чем тут спорить. Вот Жанна говорит, что у нее будет от меня ребенок. К чертям собачьим, не буду рисковать ее жизнью или жизнью ребенка. Если есть средство узнать что-то полезное, уменьшить опасность, надо им воспользоваться. И вообще не собираюсь я рисковать из-за этого слюнтяя и слабака, который прячет головку под крыло. Наш Китти вовсе не первый и не последний, кому солоно пришлось, отчего ж к нему такое особое отношение? У меня тоже погибла телка во время Взрыва, но я же не ползаю, не прошу хронин, чтобы вспомнить. Завел новую. И ты, дорогой, себе заведи, и все будет путем.
Кит стоял неподвижно, стиснув кулаки.
- Между нами есть разница. Пит, - медленно произнес он. - Большая разница. Начать с того, что Санди не была телкой. И я любил ее, любил так, что тебе никогда этого не понять. Ты не понимаешь, что такое боль, Пит. Как и многие, ты обманываешь себя, говоришь, что боли нет, и тем от нее спасаешься. Ты всех убедил, что ты крутой мужик, супермен, ни от кого не зависишь. Ты отказался от собственной человечности, от какой-то части ее. - Кит улыбнулся; теперь он держал себя в руках, голос у него был ровный и уверенный. - Только я в эти игры не играю. Я так и буду цепляться за свою человечность, я буду драться за нее, если придется. Я любил, по-настоящему любил. А теперь мне больно. И я не откажусь ни от любви, ни от боли, не буду притворяться, что они ничего для меня не значат. - Он посмотрел на Уинтерса. - Лейтенант, я не могу без Санди, и я не позволю тебе отобрать ее у меня. Давайте голосовать.
Уинтерс кивнул.
Кит чуть было не победил. Чуть-чуть. Не хватило всего трех голосов. У него было много друзей. Но победил Уинтерс.
Кит принял это спокойно. Он взял коробку из-под сигар, подошел к Уинтерсу и отдал ему ее. Пит счастливо ухмылялся, но на лице Уинтерса не было и тени улыбки.
- Мне жаль, что так получилось, Кит, - сказал он.
- Мне тоже. - У Кита на глазах были слезы. Он никогда не стыдился слез.
В тот вечер никто не пел.


Уинтерс сам не путешествовал. Он посылал людей в "поисковые экспедиции" в прошлое; все рассчитывалось так, чтобы свести риск к минимуму, получив при этом максимальный результат.
Несмотря на эти старания, врач у нас так и не появился. Рик трижды отправлялся в прошлое, но ничего полезного так и не вспомнил. Но один из парней вынес кое-какие сведения о лекарственных травах из полета в те времена, когда он работал в биолаборатории; другая вылазка принесла данные об электричестве, которые, возможно, когда-нибудь пригодятся.
Но Уинтерс не терял оптимизма. Он беседовал с людьми, чтобы решить, кому дать следующую порцию хронина. Он был очень осторожен, очень скрупулезен и всегда задавал нужные вопросы. Никто не мог отправиться в прошлое без его разрешения. А хронин держали в новой хижине, где за ним приглядывал Пит.
А Кит пел. Я испугался, что после этого разговора он перестанет петь, но я ошибся. Он не мог бросить петь, как не мог отказаться от Санди. Он пришел к камню на концертной поляне уже на следующий вечер, и пел дольше и старательнее, чем когда бы то ни было. А на третий день он пел еще лучше.
Днем он занимался обычными делами, с несколько натужной бодростью. Много улыбался, много говорил, но все о каких-то пустяках. И никогда не вспоминал ни про хронин, ни про Путешествия, ни про тот разговор.
Не вспоминал он и Санди.
Ночевал Кит по-прежнему у ручья. Становилось все холоднее, но он, казалось, этого не замечал. Он просто брал с собой пару одеял, спальный мешок и не обращал внимания ни на ветер, ни на холод, ни на дожди, лившие все чаще.
Пару раз я ходил туда с ним - посидеть, поболтать. Кит был довольно приветлив, но никогда не говорил о чем-либо важном, а я не мог заставить себя направить разговор на темы, которых он явно избегал. Так что мы обсуждали погоду и все такое прочее.
Теперь Кит брал к ручью не коробку из-под сигар, а свою гитару. Он никогда при мне не играл, но пару раз я слышал издали, как он перебирает струны. Он не пел, только играл, и только две песни, повторяя их снова и снова. Понятно, какие.
Через некоторое время он уже исполнял только одну - "Я и Бобби Мак-Ги". Каждую ночь, одинокий, исступленный, Кит играл эту песню, сидя у пересохшего ручья среди голых деревьев. Мне всегда нравилась эта песня, но теперь я начал ее побаиваться; мороз пробирал по коже, когда я слышал эти звуки, доносимые холодным осенним ветром.
Наконец, как-то вечером, я заговорил с ним об этом. Мы недолго поговорили, но это был, по-моему, единственный случай после того памятного спора, когда мы с Китом по-настоящему слышали и понимали друг друга.
Я пришел к ручью вместе с ним, завернувшись в толстое шерстяное одеяло, чтобы спастись от моросящего холодного дождя. Кит, наполовину высунувшись из спальника, прислонился к дереву: на коленях у него лежала гитара. Он даже не пытался прикрыть ее от сырости, и мне от этого стало не по себе.
Мы поболтали, и в конце концов я упомянул о его концертах в одиночестве у ручья. Он улыбнулся.
- Ты же знаешь, почему я играю эту песню, - сказал он.
- Знаю. Только все равно было бы лучше, если бы ты перестал.
Он отвел глаза.
- Ладно. Перестану. Только не сегодня. Сегодня я буду ее играть, Гэри. И не спорь, пожалуйста. Просто слушай. Под эту песню я только и могу думать. Больше у меня ничего не осталось. А мне нужно было многое обдумать.
- Я ведь тебя предупреждал насчет этого твоего думания, - сказал я в шутку. Только он не рассмеялся.
- Да. И ты был прав. Или я был прав, или Шекспир... Предупреждение это можно отнести на чей угодно счет. Но все равно иногда нельзя не думать. Без этого нельзя быть человеком, верно?
- Пожалуй.
- Не пожалуй, а точно. Вот я и думаю с помощью своей музыки. У воды думать не получается, потому что ее нет, а звезды все спрятались. И Санди нет. Теперь уже совсем нет. Знаешь, Гэри... если бы я мог жить так и думал не слишком много, я бы забыл ее. Забыл бы даже, как она выглядела. Ты думаешь, Пит помнит свою телку?
- Да, - ответил я. - И ты будешь помнить свою Санди, я уверен. Может, не совсем так, не всегда... и может это к лучшему. Иногда лучше забыть.
Тут он посмотрел на меня. Посмотрел прямо в глаза.
- Но я не хочу забывать, Гэри. И не стану. Понял?
И он начал играть. Одну и ту же песню. Раз, и два, и три. Я попытался заговорить с ним, но он не слушал. Пальцы его двигались яростно и неумолимо. Музыка и ветер унесли мои слова.
В конце концов я встал и ушел, и за мной долго неслись сквозь дождь звуки гитары.


Разбудил меня Уинтерс. Я спал в общем доме, когда он потряс меня за плечо, и мне пришлось подняться навстречу мрачному серому рассвету. Лицо Уинтерса было еще серее этого рассвета. Он ничего не сказал, наверно, не хотел будить остальных. Он просто поманил меня наружу.
Я зевнул, потянулся и пошел за ним. У выхода Уинтерс наклонился, поднял и протянул мне сломанную гитару.
Я тупо посмотрел на нее, потом на Уинтерса. В лице моем он, наверное, прочел вопрос.
- Он ударил ею Пита по голове, - сказал Уинтерс. - И забрал хронин. Похоже, у Пита легкое сотрясение мозга, но все наверняка обойдется. Повезло. Мог бы и копыта откинуть, легче легкого.
Я все держал гитару. Это был просто обломок, дерево потрескалось и раскололось, несколько струн порвалось. Удар, видно, был что надо. Я не верил своим глазам.
- Нет, - сказал я. - Кит не мог... не мог...
- Это его гитара, - промолвил Уинтерс. - И кому еще нужен хронин? - Потом лицо его смягчилось. - Мне очень жаль, Гэри. Честное слово. Мне кажется, я понимаю, почему он это сделал. Но все равно я должен его найти. Не знаешь, где он может быть?
Конечно, я знал, но сказать не решался.
- А что... что ты собираешься сделать?
- Наказывать его не будем, не беспокойся, - сказал он. - Я только хочу получить назад хронин. В следующий раз мы будем осторожнее.
- Ладно, - кивнул я. - Но с Китом ничего не должно случиться. Если вы не сдержите слово, я вас отделаю как следует. Да и другие тоже этого так не оставят.
Он печально посмотрел на меня, как будто огорченный моим недоверием, и не сказал ни слова. В молчании мы прошагали всю эту милю до ручья. Я не выпускал из рук гитару.
Конечно, Кит был там. Он лежал, завернувшись в спальный мешок, коробка из-под сигар валялась рядом. Там оставалось еще несколько пакетиков - он взял только один.
Я наклонился, чтобы разбудить его. Но когда я дотронулся до него, а потом перевернул на спину, меня поразили две вещи: он сбрил бороду, а на ощупь был холодный-холодный.
Потом я заметил пустой пузырек.
Вместе с хронином мы когда-то нашли и другие лекарства. Их даже не держали под замком. Кит взял таблетки снотворного.
Не говоря ни слова, я выпрямился. Объяснять ничего не стоило - Уинтерс все понял и так. Он внимательно посмотрел на тело, покачал головой.
- Интересно, почему он побрился? - наконец спросил он.
- Есть причина, - сказал я. - У него не было бороды в старые времена, когда с ним была Санди.
- А-а. Ну что ж, с ним все ясно.
- Что ясно?
- Ну, самоубийство. Он всегда был психически неустойчив.
- Да нет, лейтенант, - сказал я. - Ты все путаешь. Нет тут никакого самоубийства.
Уинтерс нахмурился, а я улыбнулся.
- Послушай, - сказал я. - Вот если бы ты так поступил, это было бы самоубийство. Ты считаешь, что хронин - это всего лишь наркотик, вызывающий грезы. Но для Кита это была машина времени. Он вовсе не убил себя. Это был бы не его стиль. Он просто вернулся к Санди. И на этот раз навсегда.
Уинтерс снова взглянул на тело Кита.
- Да, возможно. - Он помолчал. - Надеюсь, он не ошибся. Ради него самого надеюсь.


Годы, прошедшие с тех пор, были, пожалуй, неплохими. Уинтерс как лидер оказался получше меня. Полеты в прошлое ни черта ценного не принесли, но "поисковые экспедиции" оказались удачными. В городке уже больше двухсот человек, и большинство из них - люди, которых привел Уинтерс.
Теперь это настоящий город. У нас есть электричество, библиотека и вдоволь еды. Есть даже врач, настоящий врач, найденный Уинтерсом в сотне миль отсюда. Наступило такое процветание, что Сыновья Взрыва прослышали про нас и вернулись слегка позабавиться. Уинтерс со своим ополчением задал им перцу, а потом еще охотился за теми, кто пытался спастись бегством.
Никто, кроме стариков из общины, не помнит Кита. Правда, у нас по-прежнему слышны песни и музыка. Во время одной из вылазок Уинтерс нашел парнишку по имени Ронни, у которого оказалась собственная гитара. Конечно, ему до Кита как до неба, но он очень старается, и люди слушают его с удовольствием. И потом, он научил несколько ребятишек играть на гитаре.
Но вот что жаль: Ронни сочиняет собственные вещи, так что нам редко приходится слышать старые песни. Вместо этого мы слушаем послевоенную музыку. Сейчас самый популярный напев - это длиннющая баллада о том, как наша армия стерла с лица земли Сыновей Взрыва.
Уинтерс говорит, что это признак морального здоровья. Он все толкует о новой музыке для новой цивилизации. Может, в этом что-то и есть. Со временем новая культура заменит ушедшую. Как и Уинтерс, Ронни обещает нам будущее.
Но за все приходится платить.
Вчера вечером Ронни пел, и я попросил его исполнить "Я и Бобби Мак-Ги". И оказалось, что никто не знает слов.
Джордж Мартин. "...Лишь за одно вчера"